Когда пройдет боль, Она снова станет собой.

Она будет бела и тиха, розы на Ее щеках замерзнут, и Ее кожа снова станет, как мрамор.

Ее глаза увидят ответы, отпустят огонь и станут, как чистый лед.

Ее руки станут еще тоньше, пальцы побледнеют, будут казаться еще длиннее, и серебряные кольца осыплются с них, как ненужный груз.

Ее волосы перестанут виться, еще больше потемнеют и станут прямыми и блестящими, как черный шелк.

Когда пройдет боль, к Ее губам вернется бледность и мягкость, и к бровям – спокойствие. Ее движения более не будут нервными, они замедлятся, станут капризно-плавны��и.

Когда пройдет боль, Она наденет серебристые одежды, укроет волосы широким капюшоном, выйдет на улицу босиком и умоется холодной вечерней росой.

Она пойдет к темному морю, и встанет на его сыром берегу, и протянет прозрачные руки к ледяной серебристой Луне. И Луна улыбнется темными провалами глазниц, и протянет по воде свой прохладный луч.

Тонкая, почти прозрачная, ступит Она на волну и пойдет, невесомая, по Лунной тропе до самого конца. Ласковая вода омоет Ее босые ноги, серебристые звезды осветят Ее длинный путь.

А когда закончится Лунная тропа, в предутреннем сером небе загорится новая безымянная звезда... И она не будет знать боли.

When the pain is gone, She'll become herself again.

She'll be white and quiet, roses on Her cheeks would freeze, and Her skin would be like cold marble again.

Her eyes will see all the answers, they will let the fire go, and will become like clear ice.

Her arms will be even more slender, Her fingers - paler, they will seem to be longer, and the rings of silver will fall off them like plain unwanted load.

Her hair will curl no more; it will grow darker, and become straight and shiny like black silk.

When the pain is gone, the paleness and softness will come back to Her lips, and serenity – to Her eyebrows. Her gestures and movements will not be nervous any more; they will be slower, capriciously gracious.

When the pain is gone, She will walk out of her house barefoot, clad in silvery robes with a wide hood over Her hair, and wash Her face with cold evening dew.

She will go to the dark sea, and stand on its damp shore, and hold Her hands out to the icy silvery Moon. And the Moon will smile at Her with its dark hollows of eyes, and stretch out a cool blue path upon the water.

Thin, almost lucid, She will step onto the wave and go, weightless, down the Moon path, down to the very end.

Quiet waters will wash her bare feet; silvery stars will lighten up Her long path.

And where the Moon path comes to its end, a new nameless star will be alight in the gray morning sky...

And this one - it will never know any pain.